Перевод текстов страноведческого содержания

 

Перевод текстов страноведческого содержания — это передача на другой язык информации об истории, культуре, традициях и реалиях страны. Главная сложность здесь — точно передать уникальные слова и местный колорит.

Основные трудности

Безэквивалентная лексика: Слова, которые есть только в одной культуре (например, названия блюд, одежды или праздников).
Исторические факты: Имена людей, даты и события, которые хорошо известны в одной стране, но непонятны в другой.
Пословицы и шутки: Крылатые фразы, которые нельзя переводить дословно. 

Способы перевода

Транслитерация: Написание слова буквами нового языка (например, pub — паб).
Калькирование: Пословный перевод для точного понимания смысла.
Добавление пояснений: Ввод короткой справки в тексте или сноске, чтобы читатель понял суть предмета.

Материал подготовила Е. А. Одинцова

Страноведческие фоновые знания

В отечественном языкознании вопрос о фоновых знаниях впервые подробно рассматривался в книге E. M. Верещагина и В. Г. Костомарова «Язык и культура». В ней фоновые знания определяются как «общие для участников коммуникативного акта знания». Иными словами, это та общая для коммуникантов информация, которая обеспечивает взаимопонимание при общении. В последующих филологических трудах это определение видоизменялось, но суть оставалась прежней. Фоновые знания неоднородны. По степени их распространенности выделяются три вида: общечеловеческие фоновые знания, региональные и страноведческие. Страноведческие знания - это те сведения, которыми располагают все члены определенной этнической или языковой общности. Такие знания – часть национальной культуры, результат «исторического развития данной этнической или государственной общности в равной мере… Они образуют часть того, что социологи называют массовой культурой, т. е. они представляют собой сведения, безусловно, известные всем членам национальной общности... Фоновые знания как элемент массовой культуры, подчиняясь ее общей закономерности, разделяются на актуальные фоновые знания и фоновые знания культурного наследия».

Среди страноведческих фоновых знаний выделяется также та их часть, которая обладает свойством всеобщей (для данной этнической группы или национальности) распространенности и называется взвешенными фоновыми знаниями. Наконец, авторы различают макро-фон, как совокупность страноведческих фоновых знаний данной языковой общности, и мини-фон - объем фоновых знаний, который преподаватель моделирует в учебной аудитории для рецепции определенного художественного произведения. «Страноведческие фоновые знания – исключительно важны для так называемой массовой коммуникации: писатель или журналист, пишущий для некоторой усредненной аудитории, интуитивно учитывает взвешенные страноведческие фоновые знания и апеллирует к ним».

Предложенные определения и классификации фоновых знаний вполне убедительны. Однако им может соответствовать и иная терминология. Она связана с информатикой, в которой оперируют термином тезаурус. Он означает набор данных о какой-либо области знаний, который позволяет правильно ориентироваться в ней. Поэтому под тезаурусом можно понимать различные объемы знаний вообще. Он может быть глобальным, интернациональным, региональным, национальным, групповым и индивидуальным. Глобальный включает все знания, добытые и освоенные человеком в процессе его исторического развития. Это величайшая сокровищница мировой культуры. Региональные и национальные тезаурусы определяются исторически сложившимся объемом знаний, характерным для данной геосоциальной зоны или для данной нации. Групповые и индивидуальные занимают низшую ступень в этом делении. Их объемы ничтожно малы по сравнению с остальными.

Во всех этих тезаурусах обнаруживается определенный объем знаний, который освоен во всех регионах и всеми развитыми нациями. Это и есть общечеловеческий (интернациональный) тезаурус. Какой-то частью его владеет каждый индивидуум. В региональных и национальных тезаурусах есть известная доля сугубо национальных знаний, совладельцами которых не стали другие национальные группы. Если рассматривать национальную культуру как совокупность материальных и духовных ценностей, накопленных и накапливаемых определенной общностью людей, то очевидно, что ценности одной национальной общности, которые вовсе отсутствуют у другой или существенно отличаются от них, составляют национальный социокультурный фонд, так или иначе находящий свое отражение в языке. Именно эту часть культуры и эту часть языка следует изучать и в переводоведении в целях более полного и глубокого понимания оригинала и воспроизведения сведений об этих ценностях в переводе с помощью языка другой национальной культуры.

Лексические проблемы перевода текстов страноведческого содержания

В разделах, посвященных лексическим проблемам, представляется более целесообразным пользоваться термином «фоновая информация», который соотносится с сугубо национальным тезаурусом и, конечно, с понятием фоновых знаний, но по сравнению с ним является более узким и соответствующим изучаемой теме.

Фоновая информация – это социокультурные сведения, характерные лишь для определенной нации или национальности, освоенные массой их представителей и отраженные в языке данной национальной общности.

Принципиально важно, что это не просто знания, например, повадок животных, обитающих лишь в одной географической зоне, или музыкальных ритмов данной этнической группы, или рецептов приготовления национальных блюд, хотя все это в принципе тоже составляет часть фоновых знаний, важно, что это только те знания (сведения), которые отражены в национальном языке, в его словах и сочетаниях. Содержание фоновой информации охватывает, прежде всего, специфические факты истории и государственного устройства национальной общности, особенности ее географической среды, характерные предметы материальной культуры прошлого и настоящего, этнографические и фольклорные понятия и т. п. – т. е. все то, что в теории перевода обычно именуют реалиями.

Заметим, что терминологическая неупорядоченность, характерная для многих разделов современной филологии, коснулась и этого термина. Под реалиями понимают не только сами факты, явления и предметы, но также их названия, слова и словосочетания, И это не случайно, потому что знания фиксируются в понятиях, у которых одна форма существования – словесная. Большинство понятий являются общечеловеческими, хотя и воплощенными в различную вербальную форму. Однако те понятия, которые отражают реалии, носят национальный характер и материализуются в так называемой безэквивалентной лексике (термин, вызывающий определенные сомнения у лингвистов, поскольку при переводе подобные слова все-таки находят те или иные эквиваленты).

Кроме обычных реалий, маркируемых безэквивалентной лексикой, фоновую информацию содержат в себе реалии особого вида, которые можно назвать ассоциативными. Эти реалии связаны с самыми различными национальными историко-культурными явлениями и весьма своеобразно воплощены в языке. Ассоциативные реалии не нашли своего отражения в специальных словах, в безэквивалентной лексике, а «закрепились» в словах самых обычных. Они находят свое материализованное выражение в компонентах значений слов, в оттенках слов, в эмоционально-экспрессивных обертонах, во внутренней словесной форме и т. п., обнаруживая информационные несовпадения понятийно-сходных слов в сравниваемых языках.

Таким образом, оказывается, что словам солнце, луна, море, красный и т. п. сопутствуют в художественных текстах того или иного языка страноведческие фоновые знания, фоновая информация, Название романа панамского писателя Хоакина Беленьо "Luna verde" переведено на русский язык дословно «Зеленая луна». У русского читателя такой образ вызывает лишь недоумение или ложные ассоциации. Для жителя Панамы или Чили – это символ надежды, доброе предзнаменование, образ наступающего утра, поскольку для многих латиноамериканцев зеленый цвет олицетворяет все молодое и прекрасное, символизирует радость бытия, а понятие луны ассоциируется с духовным состоянием человека, его настроением, его судьбой.

Множество самых распространенных существительных «окружены» в языке эмоциональным ореолом, «роем ассоциаций», по выражению Ю.Тынянова. E. M. Верещагин и В. Г. Костомаров такие слова называют коннотативными. Коннотации, т. е. сопутствующие словам стилистические, эмоциональные и смысловые оттенки, не существуют сами по себе, они обычно «группируются» в слове, имеющем свое вещественно-смысловое содержание, накладываются на одно из его значений. Например, в русском языке теоретически каждому существительному и прилагательному с помощью суффиксов субъективной оценки могут быть приданы различные коннотации. Однако в любом случае следует особо подчеркнуть своеобразие многих коннотаций, в которых отражена специфика культуры той или иной этно-лингво-социальной общности, отражена фоновая информация. Есть лексические единицы, словно бы целиком заполненные такой информацией. Это, как говорилось выше, названия присущих только определенным нациям и народам предметов материальной культуры, фактов истории, государственных институтов, имена национальных и фольклорных героев, мифологических существ и т. п. Но есть множество других слов, которые, называя самые обычные понятия, выражают вместе с тем смысловые и эмоциональные «фоновые оттенки». Каждый язык – прежде всего национальное средство общения, и было бы странным, если бы в нем не отразились специфически национальные факты материальной и духовной культуры общества, которое он обслуживает.

Если с так называемой безэквивалентной лексикой переводчики, несмотря на, казалось бы, явную трудность, научились работать довольно успешно и добиваться адекватного перевода текстов с такой лексикой, то слова второй группы, несмотря на видимую легкость перевода, создают чрезвычайные трудности не только при передаче их содержания на другие языки, но и при их восприятия, т. к. уловить и осмыслить «рой ассоциаций» нелегко. Зачастую эти трудности оказываются непреодолимыми.

Лингвострановедение ставит своей задачей изучение языковых единиц, наиболее ярко отражающих национальные особенности культуры народа – носителя языка и среды его существования. Необходимость социального отбора и изучения языковых единиц, в которых наиболее ярко проявляется своеобразие национальной культуры и которое невозможно понять так, как их понимают носители языка, ощущается во всех случаях общения с иностранцами, при чтении художественной литературы, публицистики, прессы, при просмотре кино и видеофильмов, при прослушивании песен и др.

В число лексических единиц, обладающих ярко выраженной национальной культурной семантикой входят:

1) реалии – обозначения предметов или явлений, характерных для одной культуры и отсутствующих в другой;

2) коннотативная лексика, т. е. слова, совпадающих по основному значению, но различающихся по культурно-историческим ассоциациям;

3) фоновая лексика, которая обозначает предметы и явления, имеющие аналоги в сопоставляемой культуре, но различающиеся по каким-то национальным особенностям функционирования, форме, предназначению предметов и т. п.

Для лингвострановедения большой интерес представляют так же фразеологизмы, в которых отражается национальное своеобразие истории, культуры, традиционного образа жизни народа – носителя языка.

Отбор единиц с ярко выраженной национально-культурной семантикой является задачей тех разделов лексикологии и фразеологии, которые выступают в качестве лингвистической основы лингвострановедения и могут быть названы страноведчески ориентированной лингвистикой.

https://tinyurl.com/2ck4b2ma

Проблема эквивалентности перевода текстов «потока сознания» с английского языка на русский

 

А. Ю. Ивлева

На современном этапе развития переводоведения утверждение о том, что эквивалентность перевода всегда относительна, воспринимается как аксиома. Перевод никогда не бывает абсолютно идентичен каноническому тексту оригинала. Это особенно явно ощутимо при переводе текстов, написанных в манере «потока сознания», признанным мастером которого является в английской литературе Джеймс Джойс.

При переводе текстов Джойса действия переводчика именуются не привычным “traduction”, а скорее, терминами, восходящими к Цицерону “interpres, hermeneuma”, предполагающими толкование текста, поскольку сохранение относительного равенства содержательной, смысловой, стилистической и прагматической информации текста, написанного в манере «потока сознания», требует от переводчика безусловной способности к токованию и герменевтическому прочтению.

Чем протяженнее текст, тем более необходимым становится толкование его топиков, которые не всегда очевидны. Это утверждение, на наш взгляд, прежде всего, соотносимо с текстами «потока сознания», поскольку их топикальность (aboutness) не может быть сведена к какой-то одной теме, выявляемой повторением ключевых слов, эпизодов, отрывков диалога и т. д. Смысловая амбигуентность таких текстов как, например, «Поминки по Финнегану» Дж. Джойса (“Finnegan’s Wake”) предопределена самой поэтикой coincidentia oppositorum (поэтикой «совпадения противоположностей») [1].

Переводчику необходимо помнить, что это мифологический роман, а это значит, что мифологическим является сам универсум романа. Универсум мифа всегда включает разные планы бытия, «иные миры», и личное бытие здесь совсем не ограничено одним земным, здешним миром, оно может проистекать в разных формах, во многих мирах.

Нет необходимости говорить, как трудно переводить такую книгу: даже интертекстуальные фреймы (в отличие от «Улисса», где восстановима связь с «Одиссеей» Гомера) не эффективны и лишь глубокие фоновые знания, формирующие наряду с другими компонентами, энциклопедическую компетенцию переводчика, могут прийти на помощь.

В основу романа-загадки Джойс положил шуточную ирландскую балладу, которую он слышал еще в детстве. Английский заголовок романа “Finnegan’s Wake” уже актуализирует смысловую двуплановость романа, поскольку wake означает (наряду с поминками перед погребением) еще и «бодрствование» (с пометой «поэтическое) и «пробуждение» [2, С. 681], и грамматическая структура словосочетания в заголовке также дает возможность двусмусленного перевода. Кроме того стоит отметить, что Finnegans разлагается на два слова fin (франц. «конец») negans (лат. «отрицающий»), т. е. в самом слове Finnegans заложено значение «отрицание конца». Более того, в звучании Finnegans слышится “Finn again”, то есть Финн снова, Финн воскрес. Эту фразу читатель и находит в конце романа, однако за ней идет еще фраза без конца, составляющая одно целое с фразой без начала, которой открывается книга, и читатель понимает, что круг замкнулся, как сама жизнь.

Мир, представленный в романе, не расчленен на признаки, и это, по мнению Ю. М. Лотмана, высказанному в работе «Миф – имя – культура» есть один из признаков мифологического сознания [3, С.58]. Опознавательный знак мифологической стихии – имя. Знак этот у Джойса не слишком тверд, поскольку и имя есть слово, а всякое слово он подвергает тотальной лингвистической обработке. Но все же имена называют переводчику некий круг действующих лиц. Неудивительно, что круг этот – семья, единственная ценность, признаваемая Джойсом. Отец, мать, трое детей: два близнеца сына и дочь. Мифология Отца продолжение «Улисса»: как и там тему питают личные, жизненные мотивы и христианское богословие. При всей необычности персонажи имеют реальных прототипов, и для Отца, разумеется, это сам отец Джойса. Но в то же время, как и в христианстве: Бог- Отец - Творец и Вседержитель Вселенной, так и в романе отец – фигура мифологически необъятная, символизирующая все Человечество, он обладает всеми высокими и низкими свойствами, вокруг него множество слухов и легенд, он универсален, неистощим.

Фамилия отца в романе, Эрвиккер, содержит название ирландского тотема – уховертки. Всемирная история, по Джойсу, размещает это насекомое непосредственно в Книге Бытия: человечество обязано ему погребальным обычаем, ибо - по некой легенде, которую отыскал Джойс, Каин, увидев его у трупа Авеля, решает предать труп земле. Но ключевым для всей системы романа является другое перевоплощение Эрвиккера в мире ирландского и, шире, кельтского мифа – сын Финн, герой, мудрец и провидец, центральная фигура одного из циклов древнеирландских сказаний. У Финна самое имя происходит от ирландского “fis”, что означает «тайноведение», и главные мотивы его мифов связаны с прозорливостью и умом, отдаленно перекликаясь с мифологией «культурного героя» Улисса. От цикла Финна тянуться нити ко множеству мифов и легенд, например, к истории о Тристане и Изольде, которая тоже вошла в мифологию романа, трансформировавшись в воспоминания самого автора: гостиница, где произошло близкое знакомство Джойса и его будущей жены Норы, носила название «Отель Финна».

Разумеется, переводчику необходимо знать ирландскую мифологию, но не менее важно обратить внимание на своеобразие языка романа, воплотившееся, прежде всего в топонимах и антропонимах.

Итак, недвижный, полуусопший Финн, в сознании которого проплывает всемирная история, она же история его семейства, представляет собой часть дублинского ландшафта, непременного для Джойса, и хорошо знакомого всем читателям «Улисса». Финн лежит, простершись вдоль Лиффи, его голова – мыс Хоут, пальцы ног - в Феникс-парке. Название реки перекликается в романе с именем матери Финна - Анна Ливия, происходит оно от Анна Лиффи, что в староирландском означало «река жизни». Так Джойс воспевает гимн женской стихии, внедряя с помощью языковой игры названия рек всего мира. Не станем здесь заниматься скрупулезным лингвистическим анализом семантически зашифрованного текста, отметим лишь, что и имена сыновей-близнецов Шема и Шона - говорящие. Прозвища близнецов Шем-Писака и Шон-Дубина взяты из популярных в Дублине пьесок. Образ Шема, начиная с описания наружности, автопортрет Джойса. Шем (Sham) в переводе с английского означает «подделка», это безжалостная и меткая карикатура Джойса на самого себя, высмеивание собственного увлечения писательством.

Наконец, есть в романе и дочь Изольда (итальянское «тучка, облачко»). Это образ прекрасной девы, воздушной грезы, плывущей тучки и всего, что можно себе представить. По законам размытой реальности мифа все члены семейства могут меняться местами, утрачивать различимость, сливаться. Порой нельзя различить их голоса, нельзя отнести их к какому-то времени. Все события – прошлые, настоящие и будущие – наделены статусом настоящего, т. е. становятся одновременными. На месте исчезнувшего времени, которое Джойс в отличие от Пруста не ищет, а уничтожает, переводчик находит новое дополнительное, пространственное измерение.

Чтобы ответить на вопрос, зачем это делается, переводчик должен знать, что Джойс не любил истории в традиционной ее интерпретации и еще в «Улиссе» вынес ей приговор устами Стивена и Блума. Первый считал историю кошмаром, от которого он пытался проснуться, второй – называл ее «бесполезной штукой». В «Поминках по Финнегану» Джойс наконец-то рисует свою истинную картину истории: замена времени пространством изменяет отношения событий, характер связей между ними и все, что принято называть «законами истории» - причинно-следственные связи, прогресс, по выражению С. С. Хоружего, Джойс «аннулирует историю как процесс» [4, С. 56]. Но с устранением «процесса» хаос не возникает.

Не возникает хаос и при переводе-толковании, если переводчик имеет не только должную языковую компетенцию, но и способен войти в культурное пространство переводимого текста, что и обеспечит, в конечном итоге, эквивалентность перевода.

---

Литература

---

1. Эко, У. Поэтики Джойса / У. Эко. – СПб.: Симпозиум, 2003. – 496 с.

2. Новый Большой англо-русский словарь: в 3-х тт. / Под общим рук. Ю. Д. Апресяна. – М.: Русск. яз., 1994. – Т. 3. – 832 с.

3. Лотман, Ю. М. Миф – имя – культура / Ю. М. Лотман // Избранные статьи в 3-х тт. – Т.1: Статьи по семиотике и типологии культуры. – Таллин: «Александра», 1992. – С. 58-76.

4. Хоружий, С. С. «Улисс» в русском зеркале / С. С. Хоружий // Джойс Дж. Собр. соч. в 3 тт. – М.: ЗнаК, 2007. – Т. 1. - С. 363-368.

Перевод текстов «потока сознания» (Дж. Джойс, В. Вулф, У. Фолкнер) — одна из сложнейших задач в лингвистике. Главная трудность здесь не в передаче смысла, а в сохранении психологической достоверности хаотичного мышления.

---

🧠 Основные барьеры эквивалентности

• Нарушение синтаксиса. Автор намеренно ломает грамматику. Переводчик часто инстинктивно «исправляет» её, убивая авторский стиль.
• Пунктуационный хаос. Отсутствие знаков препинания имитирует непрерывность мысли. В разных языках паузы и акценты расставляются по-разному.
• Многозначность и аллюзии. Одно слово может отсылать к детскому воспоминанию и классической литературе одновременно.
• Звукопись. Фонетическая игра слов (аллитерации, ритм) часто важнее прямого значения предложения.

---

🛠 Стратегии решения

1. Сохранение формальной структуры

Переводчик должен имитировать «ошибки» оригинала. Если в английском тексте нет запятых на три страницы, в русском их тоже быть не должно, даже если это противоречит правилам.

2. Компенсация смыслов

Если игру слов невозможно перевести точно, её «возмещают» в другом месте предложения, чтобы сохранить общую тональность и плотность текста.

3. Фокус на подсознательном

Важнее передать не что сказано, а как движется мысль персонажа: от визуального образа к запаху, от логики к абсурду.

---

⚠️ Главная ловушка

«Олитературивание». Это ошибка, при которой переводчик делает текст слишком понятным, логичным и гладким. В «потоке сознания» эквивалентность достигается через сохранение странности и неудобства чтения.

📍 Ключевой принцип: Эквивалентность здесь — это не равенство слов, а равенство когнитивного эффекта.

Основные способы перевода образной фразеологии

 

Метод фразеологического эквивалента

Большинство исследователей (В. Н Комиссаров, Л. Ф Дмитриева, С. Е Кунцевич, Е. А Мартинкевич, Н. Ф Смирнова) выделяют четыре основных способа перевода образной фразеологии. Первый тип соответствий обычно именуют фразеологическими эквивалентами. При использовании таких соответствий сохраняется весь комплекс значений переводимой единицы. В этом случае в ПЯ имеется образный фразеологизм, совпадающий по всем параметрам с фразеологической единицей оригинала, например:

to pull chestnuts out of the fire for smb. - ‘таскать каштаны из огня для кого-либо’;

to play with fire - ‘играть с огнем’;

to read between lines - ‘читать между строк’.

Strike the iron while it is hot - ‘куй железо, пока горячо’.

Использование такого соответствия позволяет наиболее полно воспроизвести иноязычный фразеологизм, и переводчик прежде всего пытается его отыскать. Однако при этом следует учитывать два обстоятельства, ограничивающих возможность применения первого вида фразеологических соответствий.

Во-первых, фразеологических эквивалентов сравнительно немного. Чаще всего они обнаруживаются у так называемых интернациональных фразеологизмов, заимствованных обоими языками из какого-нибудь третьего языка, главным образом, латинского или греческого: the hill of Achilles-‘Ахиллесова пята’, the sword of Damocles- ‘Дамоклов меч'.

Эквивалентные единицы могут быть заимствованы и в более поздний период. Так, и английский, и русский языки заимствовали из французского языка пословицу: Le jeu ne vaut pas la chandelle - The game is not worth the candle; Игра не стоит свеч.

Во-вторых, как отмечает В. Н. Комиссаров, при заимствовании обоими языками одного и того же фразеологизма его значение в одном из них может видоизмениться, и в результате эти фразеологизмы окажутся « ложными друзьями переводчика»- сходными по форме, но разными по содержанию. Например, английское to lead by the nose и русское ‘водить за нос’ по форме совпадают, но английский фразеологизм означает ‘полностью подчинить, командовать’, а русский ‘обманывать’. Аналогичным образом to throw dust in the eyes означает ‘обманывать’, а ‘пускать пыль в глаза’ - ‘хвастаться, важничать’. Расхождение между соответствующими фразеологизмами может быть связано с коннотативными компонентами их семантики. Так, английский фразеологизм to save one’s skin соответствует русскому ‘cпасти свою шкуру’, когда он употребляется в отрицательном смысле. Но этот же фразеологизм может иметь положительную коннотацию, и тогда такой перевод окажется неправильным например: Betty saved Tim’s skin by typing his report for him- ’Бетти выручила (спасла от неприятностей) Тима, напечатав за него доклад’.

Метод фразеологического аналога

Как отмечает В. Н.Комиссаров, второй тип фразеологических соответствий представляют так называемые фразеологические аналоги. В случае отсутствия фразеологического эквивалента, следует подобрать в ПЯ фразеологизм с таким же переносным значением, основанном на ином образе. Например:

To turn back the clock - ‘повернуть вспять колесо истории’.

A bird in the hand is worth in the bush- ‘лучше синицу в руки, чем журавля в небе’.

мove heaven and earth to get smth. - ‘свернуть горы на пути к чему-либо;

cry on smb's shoulder - ‘плакаться кому-либо в жилетку;

make hay while the sun shines -’куй железо, пока горячо’;

work one's fingers to the bone - ‘работать, не покладая рук’;

catch somebody red-handed - ‘поймать на месте преступления’.

Использование соответствия этого типа обеспечивает достаточно высокую степень эквивалентности. Однако и здесь существуют некоторые ограничения.

Во-первых, по мнению В. Н Комиссарова, необходимо сохранить эмоциональные и стилистические значения фразеологизма. Английское Jack of the trades и русское ‘мастер на все руки’ оба относятся к человеку, который может заниматься самыми разными делами. Однако русский идиом не является фразеологическим аналогом английскому, поскольку у них не совпадают эмоциональные значения. По-русски это, действительно, мастер, умелец в положительном смысле, а по- английски это- master of none, то есть неумеха, портящий все, за что берется.

Во-вторых, следует учитывать два фактора: стилистическую неравноценность некоторых аналоговых фразеологизмов (литературное английское саn the leopard change his spots нельзя переводить русскими разговорными выражениями 'черного кобеля не отмоешь добела' и 'горбатого могила исправит') и национальную окраску фразеологических единиц (так, хотя английские фразеологизмы to carry coals to Newcastle и what will Mrs Grundy say? по смыслу и стилистической окраске полностью соответствуют русским фразеологизмам 'ездить в Тулу со своим самоваром' и 'что будет говорить княгиня Марья Алексевна?', однако эти последние в переводе использованы быть не могут).

Национально-окрашенные фразеологизмы следует передавать русскими фразеологическими единицами, в которых национальная окраска отсутствует:

he will not set the Thames on fire - ‘он пороха не выдумает’;

to fight like Kilkenny cats - ’бороться не на жизнь, а на смерть’;

when Queen Anne was alive- ‘вовремя оно’;

Queen Anne is dead! - открыл Америку!

to be from Missouri - быть скептиком.

Дословный перевод фразеологизмов (калькирование)

Как отмечает Л.Ф Дмитриева, дословный перевод, калькирование фразеологических единиц может быть применен лишь в том случае, если в результате калькирования получается выражение, образность которого легко воспринимается русским читателем и не создает впечатления неестественности и несвойственности общепринятым нормам русского языка.

Например:

put the cart before the horse-‘поставить телегу впереди лошади’;

people who live in glass houses should not throw stones -’люди,

живущие в стеклянных домах, не должны бросаться камнями’;

keep a dog and bark oneself - ‘держать, собаку, а лаять самому’;

Соответствия-кальки обладают определенными достоинствами и достаточно широко используются в переводческой практике. Во-первых, они позволяют сохранить образный строй оригинала, что особенно важно в художественном переводе.

Во-вторых, они дают возможность преодолеть трудности, которые возникают, когда в оригинале образ обыгрывается для создания развернутой метафоры.

Так, английский фразеологизм It is raining cats and dogs обычно переводится ‘дождь льет как из ведра’, но в сочетании с другими словами- It was raining cats and a little puppy got on my page, предпочтительней использовать кальку, чтобы можно было обыграть тот же образ (возможно, с поясняющими дополнениями типа ‘как говорится’, как ‘говорят англичане’ и т. д. ). Например: ’Был такой дождь, будто, как говорят англичане, с неба сыпались кошки и собаки, и один маленький щенок упал мне на страницу’. Эти преимущества фразеологической кальки побуждают порой использовать такой способ перевода даже при наличии эквивалента или аналога. У русской пословицы ‘Соловья баснями не кормят’ есть английский фразеологический аналог - Fine words butter no parsnip, но предпочтительней использовать кальку - Nightingales are not fed on fairy-tales.

В. Н. Комиссаров отмечает еще одну немаловажную трудность при создании фразеологической кальки - это придание ей подходящей формы крылатой фразы. Для этого иногда целесообразно приблизить кальку к уже имеющемуся образцу. Так, для перевода английской пословицы Rome was not built in a day не может быть использован русский фразеологизм с таким же переносным значением- ’не сразу Москва строилась’ - из-за его национальной окраски. Можно дать точную кальку ‘Рим не был построен за один день’, но еще лучше приблизить его к русской пословице ‘Не сразу Рим строился’.

Описательный перевод фразеологизмов

Л. Ф. Дмитриева, С. Е. Кунцевич, Е. А. Мартинкевич, Н. Ф. Смирнова утверждают, что в целях, объяснения смысла фразеологической единицы, которая не имеет в русском языке ни аналога» ни эквивалента и не подлежит дословному переводу, переводчику необходимо прибегнуть к описательному переводу. Например:

a skeleton in the cupboard - ‘семейная тайна; неприятность, скрываемая от посторонних;

grin like a Cheshire cat - ‘ухмыляться во весь рот;

Peeping Tom -’человек с нездоровым любопытством, тайно следящий за другими;

the real McCoy - ‘отличная вещь, нечто весьма ценное’;

give a wide berth -‘избегать, уклоняться’.

Английская идиома dine with Duke Humphrey - ‘остаться без обеда’, возникла по одной из версий в связи с тем, что нищие просили подаяние на паперти одной из лондонских церквей, где был похоронен некий герцог Гемфри. В русском языке у нее нет прямых соответствий, а калька ‘обедать с герцогом Гемфри’ не дает представления о ее переносном значении. Придется удовлетвориться скромным ‘ходить голодным, остаться без обеда’.

Рассмотрим другой пример, связанный с английской юридической практикой. Выражение cut off with a shilling -’лишиться наследства’, связано с тем фактом, что если отец хочет лишить сына наследства, то он не может просто упомянуть его в завещании, поскольку в этом случае завещание может быть оспорено. Поэтому он пишет ‘А сыну моему любезному завещаю один шиллинг’, показывая, что он не забыл о сыне, а сколько он ему оставил, на то его родительская воля. В переводе это будет просто означать ‘лишить наследства’.

Правила перевода фразеологизмов

1. Оптимальным переводческим решением является поиск идентичной фразеологической единицы. Однако следует признать, что число подобных соответствий в английском и русском языках крайне ограничено.

2. При отсутствии непосредственных соответствий фразеологизм, употребленный в языке оригинала, можно перевести с помощью аналогичной фразеологической единицы, хотя он и будет построен на иной словесно- образной основе. Следует также учитывать, что стилистическая или эмоциональная окраска не всегда совпадают. В этом случае взаимозамена невозможна.

3. Калькирование, или пословный перевод, иногда допустимы, хотя этот метод не всегда является эффективным. Интересно, что порой переводчикам удается внедрить в язык перевода и даже культуру новую ФЕ. Чаще всего этот путь применим к фразеологизмам, имеющим библейские, античные или мифологические источники.

4. При переводе текстов культурно-исторической тематики применяют калькирование наряду с объяснением в возможно более кратком виде. Такой вид перевода называется двойным, или параллельным.

5. Если в языке перевода нет фразеологизмов, в большем или меньшем объеме эквивалентных исходной фразеологической единице, нужно искать соответствующие по значению и окраска слова, так называемые однословные частичные эквиваленты фразеологизмов.

При переводе фразеологической единицы с одного языка на другой рекомендуется пользоваться наиболее полными толковыми фразеологическими двуязычными словарями, изданными в России

Материал подготовила О. В. Иванкина

https://tinyurl.com/3cu2t8u8

Перевод как вербальная реальность сознания

 

Т. А. Янссен-Фесенко

доктор филологических наук

О переводе, его аспектах, природе, специфике, основах и так далее написано великое множество статей, ибо перевод – как алмаз – открывает все новые грани в зависимости от искусства огранщика. Коллекционирование определений перевода представляет интерес сегодня разве что для «статиста-аспиранта», но бесспорным, на наш взгляд, является положение о посреднической роли перевода в полилоге культур, реальных и ментальных миров, хотя отдельные утверждения о взаимоотношение культуры, сознания и перевода в концепциях отдельных исследователей вызывает множество вопросов, как, к примеру, следующее: «Als markantes Beispiel fur Kulturubersetzungen von Westeuropa nach Russland konnen die Europaisierungsversuche Peters I. aufgefasst werden. Er zwang Russland ein drakonisches Modernisierungsprogramm auf, das westeuropaische Elemente importierte, um die technisch-zivilisatorische Verspatung Russlands aufzuholen. Peter I. erteilte kulturelle Ubersetzungsauftrage. Selbst die russische Hauptstadt wurde an den finnischen Meerbusen "versetzt". Ein weiteres Beispiel fur diese repressive Kultur-Ubersetzung ist die von Peter I. erzwungene ostliche Ubersetzung eines westeuropaischen Kleidungs- und Frisurenstandards: Das Tragen eines Bartes symbolisierte die orthodoxe kirchliche Kultur der Epoche vor Peter I. Er stellte deshalb das Tragen von Barten als Zeichen der Ruckstandigkeit Russlands per Gesetz unter Strafe. Wenn russische Adlige sich nicht willig zeigten, ihren Bart abzurasieren, griff Peter I. auch schon einmal selbst zur Schere, um die ruckstandigen "Europaisierungsunwilligen" mit Gewalt zum bartlosen Fortschritt zu zwingen..(...)... Kenner der russischen Kulturgeschichte aber verstehen den wilden Bartwuchs Tolstojs als kultur- semiotisches Symbol des Widerstandes gegen eine repressive Kulturubersetzung von West nach Ost» [11 ].

Насколько оправдан в контексте вышеприведенных исторических иллюстраций знак равенства в утверждении «Культура есть перевод, и перевод есть культура»? В подобных случаях речь идет, как известно, не о «переводе культур», а о культурных трансферах (то есть о переносе отдельных инокультурных элементов в другую культурную среду).

Переводчик же имеет дело с вербальными инокультурными объектами (текстами, высказываниями), и важным для него является не столько различе вербальных знаков и систем (что, в принципе, лежит на поверхности), но различие в концептуальных системах автора ИТ и самого переводчика, ибо как порождающим, так и перекодирующим «механизмом» выступает мозг человека, и структуры сознания играют в процессе перевода определяющую роль.

Сознание неотделимо от человека. По мнению А. Г. Спиркина, сознание – это «соучастие знания в самом себе» [8, С. 78], т. е. человек располагает знанием о наличии своего знания (со-знание).

Релевантной для нашего понимания является метафорическая интерпретация сознания как смыслового фильтра.

В научной литературе этот подход представлен следующими вариантами:

а) осознается то, что не диссонирует с социальными нормами и установками или с диспозициями индивида, а также то, что «опосредовано практикой»;

б) воспринимается и осознается то, что соотносится с имеющимися в нашем сознании «образцами» (начиная от платоновских «эйдосов» до современных «когнитивных эталонов»), а все то, что не имеет в ментальной сфере «образцов», проходит мимо нашего сознания.

«Когнитивные эталоны», по мнению когнитологов, могут быть как невербальными, так и презентироваться вербальными средствами или средствами других знаковых систем. Можно согласиться с К.Г. Юнгом, что определенную роль играет при этом «когнитивный стиль» индивида (т. е. , в частности, экстравертная или интервертная личность) [10, С. 459-460].

Сознание, по утверждению А. Н. Портнова, имеет антиномичную структуру, поскольку выступает как:

«– поток (stream of consciousness, menstruum) и как способность осуществлять отдельные акты сознания (мыслительные, мнемические, перцептивные);

– экзистенциальная целостность «Я – полюса» и рефлексивная расчлененность;

– как непосредственное переживание и как «оречевленное» сознание (внутренний монолог; внутренний диалог; внешняя речь в различных модусах);

– как языковое сознание, представляющее в генетическом отношении не просто иерархию способностей и функций, но, по всей видимости, подлинную систему, и как предметное сознание, для которого обращение к языковым механизмам не является необходимым» [6, С. 25].

Сознание человека включает не только накопленный жизненный опыт, совокупность знаний о мире и о самом себе, хранящихся в виде системы взаимосвязанных логических суждений, понятий и умозаключений, но и вербальное знание, знание языка, его морфологической, фонологической, логической, прагматической, синтаксической и др. систем; это языковое сознание «пронизывает» остальные «блоки знания» и являются важнейшей частью нашего сознания. В процесс мышления вовлекаются все наши знания; иными словами, сознание (как наше знание) воспроизводится в процессе мышления и за его счет постоянно «пополняется», новые знания (как и старые) «складируются» в различных блоках сознания и, прежде всего, в языковом сознании.

Сознание является тем «когнитивным уровнем», который «аккумулирует знания носителей языка о мире, он показывает, каким человек видит окружающий его мир, фиксирует наивно-языковую картину мира в его сознании, бессознательно закрепленную в языковых структурах, которые помимо языковой семантики, несут более широкую информацию об устройстве мира» [4, С. 154].

Мышление реализуется не только в виде «динамического» процесса мышления (накопления знания), но и в виде сознания как его «продукта» (накопленного знания). Существование и функционирование мышления и сознания взаимообусловлено: сознание (состояние накопленных знаний) обеспечивает процесс мышления, который, в свою очередь, является источником накопления и систематизации знаний (сознания).

Отражаемый в процессе мышления окружающий мир кодируется в виде различных «форм мысли», материальной формой которых может служить естественный язык. Следовательно, если мышление (и сознание) предстает как отражение окружающей действительности «в логических формах мысли», то язык выступает выражением нашего мышления (в различных языковых формах). Процесс мышления и речепорождения обусловлен различными механизмами. Экспериментальные исследования позволили Н. И. Жинкину постулировать функционирование УПК (универсально-предметного кода) как «механизма мышления», представленного нейронными связями и образованьями, посредством которых механизмы чувственного мышления и «физиологические субстраты» образов, представлений и понятий соотносятся с эквивалентами языковых знаний [3; 1].

Язык не может существовать отдельно от форм мышления, которые «заключены» в языковых формах, поэтому проблема определения концептуальной основы перевода может иметь свое решение в контексте взаимоотношения мышления, языка и сознания, ибо язык – это перевод образов сознания в графический или звуковой ряд.

Специфика переводческой деятельности заключается в том, что переводчик всегда стоит перед проблемой восприятия и переработки чужого «ментального содержания», поскольку в своем переводном тексте он излагает не собственные идеи, но вербализует лишь идеи, сформулированные автором оригинала,при этом, как правило, он придерживается также коммуникативной ситуации, «заданной» автором ИТ. Возникает вопрос о характере ментальных операций при переводе и о природе переводческих решений.

Как показывает анализ переводческих стратегий, они не бывают чисто когнитивными или интуитивными, но представляют собой когнитивно-интуитивные «сцепления». Интуиция при переводе актуализирует исходные вербальные данные, а также «ассоциирует» лежащие в основе ИТ ситуации с реальным фоном (контекстом интерпретации) и определяет как семантические «координаты» перевода, так и построение индивидуального семантического вывода.

Лингвально-ментальные операции в процессе перевода обусловлены, как отмечалось выше, речемыслительной деятельностью индивида и функционированием его ментальной сферы. Каждый индивид по-разному ориентируется в национальном культурном пространстве, «выстраивая под себя» собственную модель в рамках конкретного лингвокультурного сообщества, руководствуясь «рекомендациями» собственной когнитивной базы. Именно когнитивная база позволяет индивиду «свободно ориентироваться» в национальном культурном пространстве, особенно, в его центральной части, в то время как представители «иного национального культурного сообщества, пытаясь овладеть данной культурой, наоборот, «блуждает» в центре. Особые трудности у него вызывает то, что ядерные элементы культурного пространства чрезвычайно редко подвергаются осмыслению, рефлексии и экспликации со стороны тех, для кого это пространство является родным» [2, С. 30].

В процессе социализации индивид не только «присваивает» себе общую когнитивную базу данного лингвокультурного сообщества, но и на ее основе создает собственное когнитивное пространство, которое интерпретируется нами как «презентируемая различными когнитивными структурами совокупность всех знаний, образов и представлений индивида, имеющих национальную детерминированность» [9, С. 176]. Когнитивная база с обязательным набором стереотипных знаний и представлений служит, таким образом, основой индивидуального когнитивного пространства, поскольку «принадлежность к определенной культуре определяется именно наличием базового стереотипного ядра знаний, повторяющегося в процессе социализации индивидуума в данном обществе, и достаточно стереотипного (на уровне этнической культуры, а не личности) выбора элементов периферии» [7, С. 14].

Индивид функционирует не только в национальном культурном пространстве, но и является активным участником межкультурной коммуникации, что в первую очередь, свойственно переводчику как интерпретатору знаков одной лингвокультуры через знаки другой лингвокультуры. Регулятором самодетерминации индивида (переводчика) в межкультурном пространстве выступает его когнитивная сфера, понимаемая нами как совокупность инвариантных по своей природе знаний, образов и представлений, репрезентируемых различными когнитивными структурами индивида. Благодаря своей когнитивной сфере человек способен ориентироваться в пространстве любой культуры, соблюдая ее законы. Наполнение когнитивной сферы формируется главным образом энциклопедическими знаниями индивида и транснациональными инвариантами его (возможных и существующих) представлений того или иного лингвокультурного сообщества. В него входят также все структурные элементы когнитивной базы и составляющие когнитивного пространства.

При переводе переводчик имеет дело и с содержанием текста, и с его смыслом. И смысл, и содержание являются, безусловно, результатом понимания ИТ, но они представляют собой различные ментальные образования, базирующиеся на разных речемыслительных механизмах. В сознании переводчика содержание текста оформляется как ментальное образование, «моделирующее» тот конкретный фрагмент действительности, о котором идет речь в данном тексте.

Смысл, в свою очередь, является «продуктом» интерпретации того, «что в этом тексте сообщается». Таким образом, смысл ИТ основывается на «степени/глубине уяснения» переводчиком самой «сути дела», запрограммированной автором и реализованной в тексте средствами исходного языка (ИЯ).

Содержание текста и его смысл по-разному проецируются на сферу сознания переводчика: если смысл, по сути, является проекцией сознания переводчика на ИТ, то содержание можно рассматривать как проекцию текста на сознание переводчика.

Переходя к особенностям ИТ, необходимо указать в этой связи на дуалистический характер его природы. С одной стороны, ИТ предстает отражением определенной модели мира в сознании его автора, чем, собственно, детерминируется его связь с реальным миром. С другой стороны, ИТ выступает отражением интерпретации объективной реальности со стороны автора, чем определяется связь ИТ с его когнитивной сферой. Все это должно учитываться переводчиком. Поэтому адекватное восприятие ИТ переводчиком обусловлено взаимодействием его представлений с тем, что в действительности существует в восприятии автора; иначе говоря, восприятие текста переводчиком должно быть не столько адекватным действительному (конкретному) положению дел в реальном мире, сколько адекватным той интерпретации объективной реальности, что дается автором в ИТ.

В структуре переводческой реальности функционирование текста обусловлено прагматическими установками автора ИТ и переводчика: у автора – на (адекватную) передачу информации в ИТ, у переводчика – на ее адекватное восприятие и понимание.

Когнитивная программа играет существенную роль в процессе перевода, ибо она обеспечивается соотношением когнитивных сфер автора ИТ и переводчика, результирующимся в образовании системы когнитивных образов и эталонов, которые служат когнитивной единицей процесса перевода как когнитивной деятельности: порождение ИТ реализуется при его «расчленении» на составные элементы (когнитивные образы и эталоны), а его восприятие и понимание обеспечивается реконструированием переводчиком этих когнитивных образов (эталонов).

Необходимо иметь в виду, что если вербальные способы выражения могут от языка к языку варьироваться, то когнитивное содержание текста (т. е. набор когнитивных образов и эталонов) остается неизменным.

Оптимальная ситуация для перевода возникает не тогда, когда смысл и содержание совпадают, но когда содержание, вкладываемое автором в ИТ, хорошо согласуется с извлекаемой переводчиком семантической информацией. В этой связи необходимо еще раз подчеркнуть, что воспринимаемый переводчиком исходный текст никогда не будет наполнен для него тем смыслом, который вкладывал в него автор, поскольку каждая культура имеет в своей основе собственную систему социальных стереотипов, образов и когнитивных схем, а за каждым вербальным знаком стоит фрагмент образа мира данной конкретной культуры.

Когнитивная сфера переводчика «включается» в процесс перевода, обеспечивая успешность его протекания. Для существования акта перевода актуален и релевантен именно тот фрагмент когнитивной сферы переводчика, который образуется при «пересечении» когнитивных сфер автора ИТ и переводчика. Актуализация «зон» пересечения возможна в том случае, когда переводчик знаком с когнитивной базой того лингвокультурного сообщества, на языке которого создан ИТ, а также с набором основных компонентов когнитивной сферы автора ИТ. Порождение высказывания – в нашем случае, текста на ПЯ, - обеспечивается интеграцией когнитивных сфер автора ИТ и переводчика, в результате которой образуется интегральное (совмещенное) ментальное пространство.

В рамках этой концепции новую интерпретацию получает вечная формула – выражение религиозных, философских и лингвистических умозрений: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Привлекательными и научно корректными остаются рассуждения М. К. Мамардашвили о том, что здесь имеется ввиду очень простая вещь, которую мы ясно увидим, если вглядимся в нашу собственную реальную психологическую жизнь, которую мы знаем на уровне интуиции …Знаем ли мы то, что думаем в действительности? [5, С. 236]. Под «Словом» здесь понимается, конечно, не язык в логическом и филологическом смысле, а некая сущность, возникающая в пространстве, в порождающем пространстве, в котором, по мнению М. К. Мамардашвили, «мы многократно отразились».

Итак, источником мысли служит организация «создания акта мысли, которая порождает в пространстве резонанса (порождающем пространстве), воплощением чего и является «Слово» [5, С. 238]. Таким образом, возникновение (порождение) «Слова» обусловлено процедурой ментального совмещения и созданием совмещенного (интегрального) ментального пространства («порождающего пространства», в терминологии М. К. Мамардашвили).

Возвращаясь к проблеме перевода, следует подчеркнуть, что созданный переводчиком текст на ПЯ являет собой вербальную репрезентацию концептуальной интеграции, - иными словами, вербальное порождение совмещенного ментального пространства переводчика. Все эксплицитные ментальные операции с когнитивными структурами становятся возможными лишь при кодировке на языковом уровне сознания, то есть когда они приобретают вербальное оформление. Опираясь на данное положение, мы приходим к рабочему определению перевода как вербальной проекции этноментального опыта одной лингвокультурной общности через интеграцию ментальных пространств переводчика как представителя другой лингвокультурной общности. Перевод, как правило, репрезентирует содержание ментального мира автора ИТ по «алгоритму» своей культуры, к которой он относится (и языковой, в том числе).

Таким образом, оптимальность перевода обусловлена не только знанием алгоритмов «чужой» культуры, но также пересечением ментальных пространств автора ИТ и его переводчиков. В этой связи необходимо подчеркнуть, что ментальные пространства индивидов никогда не могут полностью совпадать, поскольку они определяются индивидуальными знаниями и представлениями и репрезентируются индивидуальным «вербальным кодом». Индивидуальные ментальные пространства имеют какие-то «общие зоны», и перевод будет тем успешнее и результативнее, чем шире «зоны» пересечения индивидуальных ментальных пространств автора ИТ и его переводчиков. Именно совмещенное ментальное пространство обусловливает вербальную репрезентацию средствами ПЯ психосемиотических особенностей автора ИТ.

---

Литература

---

1. Горелов, И. Н. Проблема «глубинных» и «поверхностных» структур в связи с данными психолингвистики и нейрофизиологии / И. Н. Горелов // Известия АН СССР. СЛЯ. 1977. – Т.37. – №2. – С. 165-176.

2. Гудков, Д. Б. Прецедентное имя и проблемы прецедентности / Д. Б. Гудков. – М., 1999.

3. Жинкин, Н. И. О кодовых переходах внутри речи / Н. И. Жинкин // Вопросы языкознания.- 1964. - №6

4. Караулов, Ю. Н. Активная грамматика / Ю. Н. Караулов. – М., 1999.

5. Мамардашвили, М. К. Картезианские размышления / М. К. Мамардашвили. – М.: Прогресс: Культура, 1993.

6. Портнов, А. Н. Теоретические проблемы языкового сознания / А. Н. Портнов // Языковое сознание: Теоретические и прикладные аспекты. ИЯ РАН. – Москва, Барнаул: Изд-во Алтайского университета, 2004.

7. Прохоров, Ю. Е. Национальные социокультурные стереотипы речевого общения и их роль в обучении русскому языку иностранцев / Ю. Е. Прохоров. – М., 1996.

8. Спиркин, А. Г. Сознание и самосознание / А. Г. Спиркин. – М.: Наука, 1972.

9. Фесенко, Т. А. Специфика национального культурного просранства в зеркале перевода / Т. А. Фесенко. – Тамбов: Изд-во ТГУ, 2002.

10. Юнг, К. Г. Психологические типы. Пер. с нем. / К. Г. Юнг. – М.: Наука, 1995.

11. Lebedewa, J. Mit anderen Worten. Die vollkommene Ubersetzung bleibt Utopie / J. Lebedewa. - www.uni-heidelberg.de/presse/ruca/...3/wort.html

https://bit.ly/3IW3ItJ